Если любовь и злость идут рука об руку, то какой в ней смысл?Что, если два человека никак не определятся, любят друг друга или хотят уничтожить?
Постоянные измены матери, несмотря на побои отца за каждую. Словно они играли в какую-то извращенную игру.
Арон знал значение слова «жестокость» с самого начала своего восприятия жизни и себя в ней.
Ни его отец, ни мать никогда не относились к законопослушным, и в их жизнях творился полный хаос, частью которого Арон был от самого рождения.
Арон стал четвертым и самым поздним ребёнком главы одного из кланов японской мафии. Его мать при этом была американкой и первой законной женой главы.
Хафу — наследник клана. Зеленые глаза, темно-русые волосы... Лишь светлая кожа и миндалевидный разрез глаз выдавали в нем что-то азиатское.
Арон — бельмо на глазу. Ненависть в сердцах братьев, пугающие ожидания во взгляде отца... Черные, лишенные зеленых радужек зрачки матери, приползающей домой после полуночи, кричащей где-то за стенкой от хлестких ударов...
Больная, искалеченная любовь. Любовь с кровоподтеками на лице, со сбитыми костяшками пальцев. Никто не может уйти. Никто не в силах отпустить.
Арону семь, и отец дает ему в руки плеть. Откидывается вальяжно в кресле, и дым от сигарет медленно поднимается в потолок.
-Бей, — его голос раздается металлом, въедается шипами под кожу.
Арон видит лишь измотанное, лишённое сил тело мужчины. Он не знает ни его имени, ни о том, что он был с его матерью. Лишь разводы крови на дорогом паркете.
-Бей, — мозолистые, пахнущие табаком руки на тонкой детской шее. Кольцо удушья, сжимающееся с каждой секундой...
И замах. Арон прикрывает глаза поднимая руку и опуская руку. Свист плети, слабый детский удар... Но даже он оглушает комнату воем, смешиваясь с хриплым смехом за спиной.
-Мой мальчик, — ласковое, отеческое поглаживание по голове... В горле тошнота. Что-то надрывается, умирая в самом сердце.
Арону двенадцать. Отец любит, чтобы он был рядом. Рядом, когда в темной комнате кто-то привязан. Рядом, когда крики боли отражаются от стен подвала с запахами крови и мочи. Он любимый ребенок, законный. Будущий глава. Должен все видеть, знать, уметь. Гордость отца... Мальчишка с душой, что рвется на куски от чужой боли, но без права показать это... Стоит отцу увидеть жалость в его глазах, и кожаная плеть оставит новые росчерки шрамов на его спине.
Любовь — это что-то искалеченное.
Слезы — роскошь, они для темноты комнаты, в самое укромное время, когда никто не увидит. Пока не иссыхают вовсе. Кажется, что Арон разучился плакать, разучился смеяться или бояться. Кажется, потому что на лице застыла лишенная чувств маска... Но внутри все те же пожары. Внутри Арон все еще живой.
Ему семнадцать. Отец тяжело болен.
Кто-то бьет его по затылку в темноте улицы. Лицо старшего брата. Лишь мельком, прежде чем на голове оказывается мешок и несколько человек запихивают его в багажник...
Арон приходит в себя, когда сверху сыпется земля. Ее мелкие частички просеиваются через мешковину, попадают в нос, глаза. У земли привкус паники и крови из разбитой губы. Тело дергается, ломает пальцы в попытке вырвать смотанные руки. Все внутри воет волком, словно там, в самой сердцевине, зверь, загнанный в клетку.
Крики, звуки стрельбы. Чьи-то руки, разгребающие мягкий дерн на его лице, пока он снова не смог дышать.
Тело старшего брата с кровавой отметиной меж ровных черных бровей.
Дядя говорит, что так правильно. Потому что он будущий глава, потому что он законный, а старший брат — сын шлюхи... Женщины послушно служащей в доме... Кроткой, доброй.
Матери снова нет дома. У нее в глазах пыль ангелов. У нее не осталось ничего, кроме пыли и любит она только ее.
Когда приходит инквизиция. Дядя думает, что это отличный способ переждать. Залечь на дно, пока все не решится. Пока не испустит последний вздох тот, чьи пальцы Арон все еще ощущает на своей шее.

Арон ничего не думает. Ему все равно. Ничто не имеет ни смысла, ни вкуса, ни запаха...
Вплоть до Рождества на первом курсе.
Когда взгляда касается чужой. Когда по телу бегут мурашки, а зверь, что всегда был внутри, наконец издает длинный протяжный вой, окутанный чужой, захватывающей аурой.
Когда душа вздыхает, сердце снова бьется, и под кожей расползается тепло. Лишь маска на лице все та же. Спокойная, лишь изредка пересекаемая легкой, словно нарисованной улыбкой.