Школа-интернат «Агапе» в штате Миссури была чистилищем, замаскированным под дом Господень, и Флинсу не посчастливилось шагнуть за её высокие чугунные ворота именно в тот период, когда фанатизм местных надзирателей достиг своего мрачного, садистского расцвета. Здесь не воспитывали — здесь «выбивали грех». Дни сливались в бесконечную экзекуцию в многочасовые стояния на коленях на ледяном кафеле, пока зубрятся длинные, непонятные строки из Ветхого Завета. Горло саднило от молитв, а желудок сводило судорогами от многодневных голодовок, которые пасторы с лицемерной улыбкой называли «христианским постом».

Но для Флинса Агапе приготовила персональный ад. Его альбинизм — белоснежные волосы, прозрачно-бледная кожа и странный, нечеловеческий цвет глаз — действовал на религиозных фанатиков как красная тряпка. Для них Флинс был живым воплощением то ли бесовской метки, то ли нечистого листа, который нужно было исписать шрамами во имя спасения. Его наказывали чаще, били сильнее, морили голодом дольше.
Дважды собирал свои скудные пожитки и уезжал с приемными семьями, вдыхая пьянящий запах свободы, и оба раза Судьба с жестоким смехом швыряла обратно. Именно тогда в душе что-то надломилось, а затем — срослось заново, превратившись в сталь. Флинс понял одну страшную, но освобождающую истину — надеяться на милосердие всепрощающего Иисуса бессмысленно, спаситель сюда не заглядывал, и если этот ад существует, значит, это не наказание, это Испытание. Горнило, созданное Господом, что проверит дух.

Тогда он перестал быть жертвой и стал инструментом, и днём превращался в идеального, почти пугающего в своей покорности мученика, цитируя Священное Писание так безупречно, что сами надзиратели порой отводили взгляд от немигающих красных глаз. Стал тенью-хранителем для «новеньких», незаметно подсказывая, как правильно скрестить руки, чтобы не получить удар тростью, как спрятать кусок сухого хлеба в рукав, и как отвечать пасторам, чтобы те остались довольны. Оберегал от ошибок, принимая удары системы на себя, ведь его тело, казалось, уже не чувствовало боли.

Но годы шли, и спасительный религиозный дурман, позволявший Флинсу не сойти с ума, начал развеиваться. На смену фанатичной вере в «божественное испытание» пришел холодный, как скальпель хирурга, рассудок. Всё меньше верил в то, что их страдания имеют хоть какой-то сакральный смысл. В Агапе не было Бога, была лишь гнилая система и садисты, упивающиеся властью. Тем не менее, Флинс всё еще планировал стать священником не из любви к Господу, а из прагматизма. Сутана давала неприкосновенность, власть над чужими умами и гарантию, что больше никто и никогда не сможет запереть в чулане.

Безупречный план рухнул в тот день, когда на пороге появились сотрудники некой Инквизиции, заговорив о другой изнанке мира. Для юноши, чья реальность годами состояла из побоев, учёбы, молитв и запаха хлорки, эти речи прозвучали как абсолютный, концентрированный бред. Флинс криво усмехнулся, глядя в серьезные лица, и мысленно покрутил пальцем у виска, а потом вежливо, но твердо послал Инквизиторов ко всем чертям, заявив, что его ждет семинария, а им стоит проверить голову. И себе из-за тех странных вещей, которые все же происходили.

Но они вернулись, и их настойчивость даже понравилась. В конце концов, Флинс сдался не потому, что поверил в сказки, а потому, что понял, что эти странные люди —  единственный билет в один конец из Миссури. Так он оказался в Академии, и выглядел не просто «белой вороной» из-за своего альбинизма, а был чужеродным элементом. Выковав свой характер в аду Агапе, воздвиг вокруг себя пять рядов непробиваемых ментальных и эмоциональных стен и был абсолютно сухим, нелюдимым и жестким человеком. Не доверял еде, не доверял улыбкам преподавателей, а попытки завести с ним дружбу разбивались о ледяной, мертвый взгляд.

Но Судьба умела преподносить сюрпризы и на первом же году обучения произошло то, чего сам Флинс не хотел так скоро — нашел своего фамильяра. Если сам он был неприступной крепостью, то его фамильяр оказалась абсолютной катастрофой. Это была не величественная сова и не грациозная пантера, а мелкая, невыносимо шкодливая тварь, состоящая из чистого упрямства и хаоса. Она даже не пыталась пробивать его хваленые стены, просто сделала подкоп и стала настоящей занозой в заднице. Хочешь не хочешь, а чтобы эта бестия не погибла (и не утянула за собой), Флинсу пришлось начать заботиться о ней через раздражение, через ругань, через необходимость постоянно быть рядом. Сама того не понимая, эта заноза стала первым существом в мире, к которому Флинс искренне привязался.

Годы в Академии сделали то, чего не смогли молитвы, и окруженный странными, но в большинстве своем честными людьми, Флинс постепенно оттаивал. Преподаватели, несмотря на сложный нрав, научили контролировать свою природу, а главное — показали, что сила может служить защите, а не только подавлению. Поэтому в день своего выпуска Флинс знал, что сделает в первую очередь, ведь не забыл Агапе. Вернулся туда не как бесправный сирота, а как охотник, знающий, как рушить чужие империи. Дело по закрытию интерната шло мучительно медленно, пришлось найти тех, с кем рос и кто даже попал под его горячую руку, чтобы дать показания. Именно в этот период, балансируя между двумя мирами в своей личной вендетте, он нашел свое истинное призвание. Понял, что Академии и магическому обществу тоже нужны те, кто будет бить по рукам «пасторов» от магии — тех, кто упивается властью. И пошел в сторону Инквизиции.

Смотрел на величественные своды Академии, на профессоров, на студентов, опьяненных своей растущей силой, и в его голове неотвязно билась гадкая, вбитая розгами мысль: «Все грешны». Флинс слишком хорошо знал, что происходит, когда люди, наделенные властью, остаются без контроля. Неважно, прячутся ли они за Библией в Миссури или за древними фолиантами в магической Академии, не говоря уже о Скверне. Природа человека неизменна. И там, где есть сила, всегда найдется тот, кто захочет самоутвердиться за счет слабого. Поэтому быстро принял должность Сотрудника Службы Безопасности Академии, даже не особо задумываясь. Особо следил за защитой не только учеников от учителей, но и учителей от учеников, а Академию — от самой себя. А когда поступило предложение «заткнуть» дырку в одном из предметов, Флинс уже думал дольше, но потом согласился преподавать Историю и Общество.