Вечер опускался на город тягуче и неохотно, будто не хотел уступать место темноте. В доме ведьмы тишина стояла такая плотная, что ее почти можно было потрогать - она оседала на плечах, давила на виски, смешивалась с запахом озона, раскаленного металла и старой пыли. Дом был старым, но ухоженным: кирпичные стены, тёмные балки под потолком, тяжёлые шторы, приглушают уличный свет до тусклого янтарного отсвета. Всё здесь было устроено так, чтобы не отвлекать, не раздражать, не мешать думать.
Гараж, переоборудованный под исследовательскую мастерскую, занимал почти половину первого этажа. Это была не просто комната, это был отдельный мир, где законы обычной жизни работали иначе. Вдоль стен тянулись стеллажи, плотно уставленные коробками, склянками, футлярами, папками с пометками на трёх языках. На столах громоздились приборы, назначение которых знал только тот, кто их собирал: оптические линзы, катушки, резонаторы, платы с хаотичной россыпью микросхем, рядом с которыми мирно соседствовали резные деревянные амулеты и куски необработанного камня. В центре комнаты, на изолированной платформе, лежал артефакт - нечто угловатое, с прожилками тусклого свечения, будто внутри него билось чужое, упрямое сердце. Он тихо гудел, время от времени издавая короткий металлический щелчок, и от этого звука у Рии уже начинала болеть голова.
Она сидела перед ним, склонившись так низко, что почти касалась лбом холодного стекла защитного экрана. Её движения были точными, но в них чувствовалась усталость: пальцы двигались по инерции, будто сами знали, что делать, пока сознание едва успевало за ними. Потрепанные серые спортивные штаны, футболка на несколько размеров больше (когда‑то стыренная у мужа Грегори), из‑под растянутого ворота проглядывала лямка спортивного лифа. Волосы - отросшее каре до плеч: пряди мягко обрамляют лицо, кое‑где небрежно легли, несколько прилипли к вискам. На шее ни украшений, ни привычной цепочки, только усталость в каждом движении. Она была босая, и эта домашняя незащищенность странно контрастировала с той собранностью, что все еще сквозила в ее взгляде.
- Ещё немного. Ещё одна настройка. Если я уберу этот фильтр, снизится нагрузка, но возрастает риск обратной волны. Если оставлю - он перегреется через сорок минут, и тогда всё придётся начинать заново, - мысли её кружились вокруг артефакта, как пчелы вокруг улья. Она знала, что уже несколько дней не спала толком, что кофе превратился в ее кровь, а голод в фоновый шум, к которому она привыкла. Но остановиться было нельзя: артефакт был нестабилен, он будто чувствовал её усталость и начинал вести себя еще хуже, словно издеваясь.
- Терпи. Ещё немного. Ты сама взялась за это. Никто не просил. Никто не заставлял. Значит, ты должна довести до конца, -  эти слова снова и снова прокатывались в голове, сплетаясь с назойливыми щелчками, от которых дрожали пальцы. Над ней больше не было контроля, только собственная одержимость, безжалостно толкавшая вперёд. Рия давно балансировала на грани изнеможения, но упрямо продолжала корпеть над артефактом, методично разрушая себя в этой гонке без финиша.
Камеры наблюдения были по всему дому, незаметные, будто вросшие в интерьер: в углах комнат, над дверными проемами, в нишах, где тень ложилась плотнее. В мастерской они и вовсе не прятались: под самым потолком тихо мигали маленькие красные огоньки, шесть штук - по одной на каждую стену и две над входом. Это была идея Грегори: он настоял на системе, чтобы иметь возможность присматривать за женой в свое отсутствие. Где‑то в глубине души он хотел просто знать, что с Рией всё в порядке, но сейчас эти мерцающие точки казались ей лишними свидетелями её изнеможения, будто весь дом превратился в тихую, безмолвную стражу, которая видела каждую её ошибку и не собиралась её прощать.  Картинка с них выводилась на ряд мониторов в нише у дальней стены. Обычно Рия проверяла их раз в несколько часов, просто чтобы убедиться, что никто не бродит вокруг, не пытается заглянуть в окна, не оставляет подозрительных предметов у двери. Сейчас мониторы показывали скучные, неподвижные кадры: пустая улица, тёмный двор, тени от фонарей, медленно ползущие по брусчатке. И вдруг один из экранов начал мерцать - не просто рябью, а резким, настойчивым миганием, будто кто-то стоял прямо перед объективом и мешал сигналу.
Рия не сразу заметила. Она была слишком сосредоточена на артефакте, на том, как меняется частота его пульсации, на том, как дрожит стрелка индикатора. Но мерцание становилось всё более назойливым, оно пробивалось сквозь усталость, как зудящий комар, которого невозможно игнорировать. Она моргнула, подняла глаза, перевела взгляд на мониторы и замерла на секунду. На экране у входной двери стоял Арес Эшлайт - Длань Инквизиции, её давний сослуживец. Он не стоял смирно, не ждал приглашения, не пытался казаться вежливым. Недолго думая, он с ноги распахнул дверь, буквально врываясь в ее обитель.
- Открывай, Сова, волк пришёл! Душ уже принял, где там полотенце?, - его голос ворвался в тишину дома, беспардонный и наглый, как всегда. Сколько бы ни пытались научить его манерам - результата по нулям. Вот и сейчас он встал у стойки, тряся головой, как большой пёс, и разбрасывая брызги во все стороны, будто это был его собственный дом, а не убежище уставшей ведьмы‑артефактора.
- Арес… Ну конечно. Кто ещё мог ворваться вот так, не считаясь ни с чем?, - пронеслось у неё в голове. Рия на мгновение закрыла глаза, пытаясь удержать внутри вспышку раздражения. Она знала эту манеру: нарочитая небрежность, показная фамильярность, за которой Арес прятал всё что угодно, от спешки до нежелания показывать, что ситуация действительно серьезная. Но сейчас эта привычная бесцеремонность казалась особенно неуместной: посреди хаоса мастерской, рядом с нестабильным артефактом, в момент, когда каждая лишняя вибрация могла всё испортить.
С трудом выпрямившись, Рия почувствовала, как затекли мышцы спины и шеи, как неприятно заныли колени, будто напоминая, что она уже не может позволить себе сидеть в одной позе часами. Она сняла перчатки, положила их на край стола, провела ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, и медленно пошла к выходу из мастерской. Каждый шаг отдавался тяжестью, будто она тащила за собой не только свое тело, но и весь этот вечер, всю эту работу, все эти недоделанные дела.
Холл был небольшим, но уютным, по крайней мере, таким он был раньше, когда сюда ещё заходили гости. Теперь он казался чужим, как будто Рия давно перестала считать его частью своего дома. На стене висели старые фотографии, на полке стояли сувениры, которые она когда‑то они с мужем привезли из поездок, но сейчас они казались чужими, будто принадлежали другой женщине - той, которая еще умела отдыхать, смеяться, не считать часы до рассвета. Дверь в холл была приоткрыта, и оттуда тянуло прохладным воздухом с улицы.
Когда Рия подошла к входной двери, она на секунду остановилась, собираясь с силами. В прихожей уже стоял Арес - тяжёлый, шумный, живой, будто сам по себе нарушал хрупкий баланс ее дома. Он стряхивал капли воды, оглядывался по сторонам с видом человека, который уверен, что ему тут всегда рады, даже если его не ждали. В его движениях не было ни капли вины за вторжение, только привычная уверенность, что его присутствие оправдано, а все неудобства - пустяки, которые можно пережить.
Их взгляды встретились. В глазах Ареса мелькнуло что‑то похожее на облегчение - будто он и сам не был до конца уверен, что его впустят, хотя и вёл себя так, словно имел на это полное право. А в усталых глазах Рии на долю секунды проступила тень старой, почти забытой улыбки - той самой, что появлялась, когда рядом был кто‑то, кто знал тебя слишком давно, чтобы соблюдать условности. Но усталость быстро взяла верх, и улыбка растворилась, оставив только спокойную, твердую готовность разобраться с тем, зачем он пришёл.
- Закрой дверь, пожалуйста, - голос Рии прозвучал не резко, но твёрдо, без намека на просьбу, которую можно проигнорировать, - И проходи в гостиную. Это не гостиница, Арес, и ты и так порядком наследил.
Она чуть качнула головой в сторону двери, будто подчеркивая, что этот маленький жест  уже уступка с её стороны, и, не дожидаясь, пока он сообразит, развернулась, направляясь вглубь дома. Её шаги были размеренными, но в них чувствовалась усталость, которая делала каждое движение чуть тяжелее обычного. В гостиной, куда она вошла первой, пахло старым деревом, корицей и ванилью, единственное место в доме, где хаос мастерской не имел права существовать. Рия остановилась у кресла, провела ладонью по спинке, будто проверяя, всё ли на своих местах, и только тогда позволила себе снова взглянуть на сослуживца, уже не в дверях, а в центре комнаты - шумного, мокрого, неуместно живого посреди ее выстроенного порядка.
- Что тебя привело ко мне, Эшлайт?, - в её голосе не было раздражения, только спокойная усталость человека, у которого не осталось сил на лишние эмоции. Она чуть приподняла бровь, давая понять, что ждёт не отговорки, а настоящего ответа, и на мгновение замерла, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что он не скажет вслух.
Рия молча выдержала паузу, давая ему время собраться с мыслями, а потом, будто устав от тишины, коротко вздохнула и шагнула к комоду у стены. Пальцы скользнули по резной кромке, нащупали плотную ткань, она вытащила полотенце - тёплое, слегка пахнущее сушёной лавандой и резким, но не злым движением кинула его мужчине.
- Вытрись хотя бы. И потом рассказывай. У меня тут не место для мокрых следов, а времени на пустые разговоры нет, - не стала ждать, пока он вытрется, просто отошла к небольшому столику у окна, где ещё с утра стоял остывший кофе в толстостенной кружке. Она на секунду задержалась, будто решая, стоит ли вообще пить эту горькую, почти холодную жижу, а потом всё-таки взяла кружку, обхватив её обеими ладонями, словно пыталась согреться изнутри.