На прикроватной тумбочке стоит небольшая рамка с фотографией маленькой семьи: мужчина и женщина, расплываясь в широких улыбках крепко обнимают недовольного мальчишку. В глазах ребенка плескалась злость и пустота вперемешку, он пытался отстраниться и вновь возвести границы, но, как говорится, родителей не выбираешь.

Блейк открывает эту самую фотографию уже на экране смартфона и долго всматривается в свое собственное, но такое детское отражение - глаза не изменились. Ощущение, словно изнутри всегда рвалось наружу разрушение, желание ломать и, очень редко, собирать само существование мыслей, предметов, людей. Вроде бы и детство было неплохое, яркое, все дозволялось и ничего не запрещалось, следуй себе парочке правил приличия в общественных местах и держи, дружок, безлимитную пластиковую карточку для исполнения любых желаний.

Родители весьма состоятельные личности, со своей толикой влияния на окружающий мир и значительным правом на голос в пользу чего-то по-мировому важного. Рядом с ними всегда тепло и уютно, солнечные дни гораздо ярче воспринимаются и настроение вроде как в плюс меняется – идеальная картинка для общественности. Правда, забавляет тот факт, что единственный ребенок в семье считался белой вороной. Имя ему подобрали в шутку какую-то, с переводом в «черные знамения». На нянек бросали, существование из планов стирали – расти себе, сынок, живи, питайся, но глаза не мозоль. Порой бывала и похвала, но чаще – обесценивание. Для ребенка страшнее смерти по чувствовать себя одиноким, никому не нужным, даже на попытки обратить на себя внимание великолепным послушанием, успеваемостью и вообще образом милого, гениального мальчика, которым так горды его родители.
Брехня.

С двенадцати лет Блейк осознал, что такое презрение. Его отдали в частную школу-интернат, оправдываясь гребаной занятостью и планами на грандиозное будущее. Сначала она был достаточно тихим, сторонился многих, предпочитал скрываться в себе и взращивать из маленькой искры злость палящее чувство ненависти. Постепенно, конечно, осваивался, с кем-то общался, порой дрался и спорил, учился язвить и провоцировать, даже испытывая какое-то непонятное чувство удовлетворения.

Ведь когда задеваешь чьи-либо слабости, на тебя, наконец-то, становится не все равно, тебя замечают. Блейк воспринял сие открытие для себя как истину, и лелеет ее по сей день.
Еще он с детства чувствовал, что не такой, как другие. Эмоции, чувства при порывах сжигаются какой-то неведомой силой. Постоянно тянет работать руками и копаться в железе, изобретая какие-то незамысловатые фигурки, вытачивать лезвия тонкие и острые. Мания у него была какая-то, и, когда плотным покрывалом с ног до головы накрывала, делала каким-то безумцем.
В шестнадцать лет он уже знал, кто и что ему предзнаменовано, но из-за внутренних конфликтов на фоне принудительной сдержанности отрицал любую свою причастность к этому миру. Ему казалось, что все вокруг ненастоящее, не стоящее его внимания и что должно скоро кануть в лету. Возможно, это какой-то дурной сон или галлюцинация, но его точно не должно быть здесь. Блейк наблюдал за своими мельтешащими в экране мобильного телефона родителями, пытался говорить, но все злился, злился и злился, когда те отмахивались и откупались деньгами. Он переставал понимать, зачем тогда существуют родственные связи и каким образом стоит их поддерживать. Хамил, ехидничал матери, закатывал глаза при отце, но
                                                                          - Нам все равно, только веди себя на людях, пожалуйста, прилично.

В восемнадцать лет он съезжает на съемную квартиру и долгое время остается один. Чувство причастности не пропадает даже спустя чертовых два года после начала кошмара. Многое изменилось в окружении его, многое изменилось в нем самом. Черные знамения в имени обретают оболочку, правду, какую-то яркую картинку, где Блейк расхаживает в практически полностью черных шмотках и ведет себя, как самовлюбленный кретин.  Но_

Думает, стоит ли оставаться в этих четырех стенах и разделиться на мелкие кусочки?
Думает, принимать ли приглашение в какую-то там Академию, принимать ли судьбу быть связанным непонятно с кем, но зато с могуществом собственной магии.
Думает, что это -  усталость ожидания смены кадров, остановки в другой мир, каких-нибудь порталов в параллельную вселенную.

До двадцати одного занимается откровенным прожиганием жизни и родительских денег. Катается по разным странам, учит языки на тусовках и теряет моментами привлекательность в неравных столкновениях лбами на фоне сальных шуточек и неуместного флирта. Блейк не худощавый, не слабовольный, не глупый и  слабый – его терпение тоже периодами трещит по швам, ведь он всего лишь человек.

В двадцать один его находят вновь и вручают приглашение в ту самую Академию. Он соглашается быстро, без особо энтузиазма, а что еще делать? Наплевательски относится к чужим проблемам и к тому, что его там возможно кто-то ждет (ждет, он чувствует, но усиленно игнорирует).  Скучно. Мир теряет краски. Хочется драйва, адреналина, крови и безумия. Хочется захватить всеобщее внимание, слушать возгласы и возмущения, а потом наслаждаться, что еще один день прожит не зря.

Ровно до того момента, пока его нога не ступает за границы того самого «другого мира». Глаза его встречаются с неприкрытым огнем, а уголки губ расплываются в эйфорической ухмылке – вот оно. Эти эмоции, чувства, жажда и обоюдный трепет, предвкушение.
Блейк мысленно зовет его, просит найти среди толпы. Совсем не хочет делать первые шаги, игриво порой сбивает с пути. Ждет то самое чувство, которое должно накрыть обоих с головой_

                                                                                                _То самое чувство насыщения, когда их руки соприкоснутся.

Блейк понял, что пора себя отпустить - его так трепетно и чувственно ждали, что аж блевать хочется. Он ликует внутри, представляет уже, как наполнит обыденное серое время чем-то ярким, как будет высасывать из одного маленького человечка все эмоции, чувства, силы и волю.
В нем нуждаются. Блейк спрашивает:
                                                                                                                                                                                    - Скучал, сладкий?