Прошу учесть, что это вторая акция на моего фамильяра, если вдруг первая по каким-то критериям не подошла. В таком случае эта акция будет действительной вместо первой.
Так вот.
Штепанька.
Она моя вторая половина души, мой фамильяр и мой личный крест, вырезанный из гранита и неудобных вопросов. Говорить об этом вслух не в моих правилах, но если уж говорить, то говорить честно.
Мы встретились в Академии, как и большинство. Я — амбициозный новичок, нацелившийся в дальнейшем на карьеру в Инквизиции, она — нескладная первокурсница из Чехии, которая в человеческой форме постоянно врезалась головой в дверные косяки. Её рост — два метра три сантиметра. Она ненавидит эту цифру. Не потому, что высока, а потому, что это заставляет её постоянно сутулиться, втягивать голову в плечи, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Говорит, что в юности, это было преимуществом на волейбольной площадке. Я видел эти старые фото — длинноногая, смеющаяся девчонка с мячом, вся — пружина и энергия. От той девчонки сейчас осталась лишь спортивная выносливость да привычка оценивать пространство с высоты.
Её звериная форма — южноамериканская гарпия. Когда она обращается… это нечто. Размах крыльев, перекрывающий свет в коридоре, острые, как бритва, перья цвета бурого железа и мокрого пепла, цепкие лапы. И глаза — жёлтые, пронзительные, в которых нет ничего человеческого. В этой форме она не сутулится. Она — владычица воздуха, хищница, с чьим криком замирает всё живое в лесу. И между этим величественным зверем и сгорбленной, переминающейся с ноги на ногу женщиной — пропасть, которую нам потребовались годы, чтобы свести к трещине.
Наши отношения никогда не были лёгкими. Мы оба — не самые общительные, оба привыкли полагаться на себя. Связь установилась на уровне «нейтралитета» и застряла там на годы. Мы были эффективным рабочим тандемом в Инквизиции. Я останавливал мир, она с высоты выискивала цель или вырывала её из укрытия когтями. На удивление мы много разговаривали. О себе, о планах на жизнь. Но доверие строилось не на словах, а на том, что твоя спина прикрыта, и на том, что в паузах между заданиями она молча ставила передо мной кружку перегорченного кофе, который я почему-то пил.
А потом был тот день. Задание по Скверне. Очаг был сильнее, чем предполагала разведка. Я вошёл внутрь, в этот смрадный туман, что стелился против ветра. Она была наверху, в небе, её крик предупреждал о чём-то сзади. Я обернулся. И… опоздал на долю секунды. Что-то живое, тёмное и быстрое, рождение самой боли, метнулось из тени. Мой дар сработал — остановил кого-то, что-то, но не всё. Коготь, удар, жгучий холод, а потом — только красная пелена и тишина, в которую врывался её вопль.
Очнулся я уже после. С жуткой болью в голове и с пониманием, что левый глаз больше не видит. И видел её. В человеческой форме, на коленях рядом, вся в грязи и в крови, в моей крови. Её огромные руки сжимались в кулаки так, что кости трещали, а лицо было искажено таким немым отчаянием и яростью, каких я никогда не видел. Она не плакала. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось одно — подвела. Не уберегла. Позволила тому, что должно было быть под её защитой, быть искалеченным.
Это стало переломом. Не мгновенным, нет. Я выздоравливал, получал артефакт-протез, учился жить с вечно немигающим красным светом в левой глазнице и с головными болями. А она… она замкнулась в себе ещё сильнее. Её сутулость стала не просто неудобством, а позой вины. Она пыталась быть тенью, щитом, но это давило на неё сильнее любого физического груза. Наши разговоры превратились в монологи, где я отдавал приказы по работе, а она молча кивала. Тот момент в жизни был очень тяжёлым для нас обоих.
Потребовалось время, уход из поля в Академию и появление Лолиты, чтобы лёд тронулся. Штепанька, к моему удивлению, не просто приняла девочку — она увидела в ней ещё одного, кого нужно защищать. И увидела, как я, холодный и циничный инквизитор, учусь быть отцом. Это что-то сдвинуло.
Сейчас нам обоим по тридцать девять. Она работает в службе безопасности Академии. Её звериный облик и умение видеть с высоты идеальны для патрулирования периметра и наблюдения. В человеческой форме она по-прежнему ходит, сгорбившись, стараясь не напугать студентов своим исполинским ростом. Но теперь, когда мы остаёмся одни в моём кабинете завхоза или на пустом тренировочном поле она расправляет плечи.
По ощущениям, наша связь где-то между «доверием» и «близостью». Словно тлеющие угли: надёжные, долгие, дающие тепло, но и способные обжечь, если копнуть глубже. Она до сих пор чувствует свою вину. Я вижу это по тому, как её взгляд задерживается на моём артефактном глазе, по тому, как она неосознанно становится между мной и любой новой, непонятной угрозой, даже если это просто громко хлопнувшая дверь.
Мы не говорим о том дне, хотя по хорошему надо. Но когда ночью меня накрывает мигрень от перегрузки протеза, я слышу, как за дверью ложится на пол что-то большое и тяжёлое, загораживая вход. И знаю, что это она. Не в качестве стража Академии. А в качестве моего фамильяра. Которая, даже неся на своих согнутых плечах камень той неудачи, всё равно здесь. И больше никуда не уйдёт.
Вот и вся история. Не эпическая сага, а отчёт о повреждениях и последующем медленном, неидеальном заживлении. Как и всё в этом мире, балансирующем между Потоком и Скверной. Между остановкой и полётом. Между мной и ею.
Цитировать
