Ноа родился на замызганном железном стуле в регистратуре калифорнийской больницы. У его матери, эмигрантки из Вьетнама, не было хорошей страховки для того, чтобы обеспечить себе своевременные и безопасные роды. Она терпеливо ждала своей очереди, сидя на холодном железном стуле, даже когда было невмоготу, пока он таранил её изнутри. В этом процессе все что угодно могло пойти не так, но Лан Вуонг повезло — мальчик оказался здоров. С самого первого дня своей жизни, в неглиже и крови, он был выставлен на всеобщее обозрение. Посетители в очереди аплодировали успешным родам и восхищались малышом, ведь, в отличие от своей матери, он оказался белым и чистым, как бумажный лист. Даже околоплодные выделения и дикость всей ситуации в их глазах не смогли его изуродовать.
Лейтмотив его жизни был сформирован в тот же день. Ноа стал успешным медиапроектом своей матери — необычным ангельским ребенком, который собирает миллионы лайков в социальных сетях, продает своей миловидностью памперсы, если их хвалит родитель. В этот процесс некому было вмешаться: вся немногочисленная родня Лан осталась во Вьетнаме, а биологического отца Ноа не знал. Позже мать рассказывала ему, что вышла за американца, который был ей противен, ради гражданства, и поэтому сохранила себе двойную фамилию. Сыну она вверила лишь “белую” её часть, чтобы жизнь была легкой и сладкой. Имя в свидетельстве о рождении она писала по памяти, плохо зная английский, и потому потеряла единственную последнюю шипящую h — получился Noa, красивый, мелодичный и в то же время кастрированный и лишенный своей жесткости. Иногда она ласково называла сына Мин, вторым, вьетнамским именем, но чаще всего он был для неё Номи — миксом этих имен, сочетанием стыда за прошлое и надежды на благополучное будущее.
Из-за чувствительной кожи Ноа плохо переносил калифорнийское солнце, поэтому вскоре они переехали в Массачусетс. Там же мальчик познакомился с объективом камеры, который стал его главным спутником детства. Сначала он был маленький, потертый, потом стал опрятнее. Их становилось больше: два, три глаза, но суть не менялась — “будь паинькой”, “люди любят, когда ты наряжаешься”, “не капризничай, все будут думать, что ты невоспитанный мальчик” — Лан прекрасно знала, что нужно этим глазам. Она радовалась, когда ребенок собирал много просмотров, когда были заявки на съемки рекламы, и озабоченно застревала в телефоне, когда его поведение не приносило ожидаемых восторгов. Так он понял, что любовь — это награда за удобство и красивые глаза..
Он вторил желанию матери и был послушным до тех пор, пока окружение видело в нем невинное дитя. Но в 14 лет стало тяжело держать этот портрет, он трещал с основания: нескладная фигура, проблемы с кожей, которые не решались, истерики лишь закрепляли естественный бунт организма. Жизнь Лан же стала значительно комфортнее той, что была до рождения Ноа, и она позволила себе не работать детским менеджером, перестала вести блог, вновь вышла замуж и даже забеременела вторым. Всеобщая любовь прекратилась, материнская — была настолько доступной, насколько себе это может позволить травмированный послевоенной бедностью человек, бежавший с родины. Мир стал пустым и бессмысленным. Ноа не знал, кто он, что он любит, чем хочет заниматься, нужен ли он этой семье, если перестал быть полезным? Чем он вообще может быть полезен? Да и хочет ли?
В 16 лет он бросил школу, не без манипуляций матерью, которая все меньше имела над ним власти и все больше уходила головой в быт с маленьким ребенком. Отчиму было плевать. Ноа начал подрабатывать, и вновь — используя внешность. С его данными в Нью-Йорке было легко найти работу: моделинг, хостес, эскорт, а еще он умел удерживать толстосумов в клубах и барах. К 20 годам ночная жизнь вытянула из него все соки, он прощупал, занюхал и попробовал на язык обратную сторону этого мира, ту грязь, которую его мать заметала под ковер в центре комнаты. Еще немного, и его было бы не вытащить — настолько сильно Ноа хотел стереть этот образ из своей головы, выжечь все нейроны и синапсы, которые отвечали за его самосознание, вытравить из себя все целомудренное и чистое, воздвигнутое в абсолют. В пограничном состоянии его нашла Инквизиция. Ноа уже было думал, что всё, чем он пытался опорочить свой образ, накопилось в организме до критической массы и стало психозом, рассказывающим о магии, ведьмах и фамильярах. Даже когда парень протрезвел, “психоз” остался, говорил убедительно для человека, который не знал, куда себя деть. Тогда Ноа вернулся в родной штат, чтобы познакомиться с еще одной гранью этого мира, о которой прежде читал только в сказках. Связанную душу он встретил не сразу, примерно через год после начала утомительного обучения, которое пока так и не смогло стать для него вдохновением или смыслом, и убедился в своих способностях, проявившихся во время  сшивок с другими ведьмаками.