О прошлом мало что известно. Будучи выходцем из приюта, Воланд сам ничего не знает о своём ни о детстве, ни о родителях. Но догадывается, что цивильными интеллигентами они точно не были. Возможно, мигранты. Возможно, колдыри без места жительства. Возможно, и то, и другое.

С раннего детства периодически замечал странности вокруг себя: предметы на секунду деформировались, пространство искажалось в моменте, тени обретали уродливые лица и приходили в движение, карты начинали разговаривать «наоборот». Воланд никогда не говорил об этом вслух, откровенно считал себя поехавшим, но где-то на подкорке понимал, что всё это — не случайность.

Карты таскал с собой всегда, сколько себя помнит. За неимением гаджетов они были единственной игрушкой и способом отвлечься от глюков. Основы фокусного ремесла и кардистри познавал самостоятельно, без кумиров и наставников: подглядывал за уличными артистами, часами оттачивал пассы, смотрел старые записи телешоу на видеокассетах. До сих пор неизвестно, сколько на самом деле «магического» в его карточном мастерстве. Скорее всего, нисколько. Это чистый скилл. По крайней мере, Воланд в этом уверен.

Школу закончил еле-еле, грезил свалить в мегаполис и стать шоуменом, но судьба распорядилась иначе.

Кадры из Инквизиции вышли на него не сразу и, как ему показалось, что без особо энтузиазма. Правда о тайном магическом мире и его юродивых, ущербных проявлениях дара не вызывали восторга. Но басни о загадочной Скверне железно зацепили его внимание. В отличие от романтичных сказок про фамильяра — наверняка такого же выродка — и нерушимую связь. Воланд чувствовал, что именно в Скверне найдёт силу. Чувствовал, что должен приблизиться к Скверне. На грани одержимости.

Колода в кармане приятно грела мечты о мегаполисе, однако Академия с четырьмя стенами и крышей показалась не самым хреновым вариантом перекантоваться и узнать больше о загадках Скверны, мысли о которой со временем стали почти навязчивыми.

В Академии учится спустя рукава, плохо усваивает материал, саботирует дисциплины и правила магического мира. Прогрессирующие галлюцинации, ошибочно принимаемые за прогрессирующую шизу, набирают обороты, но сшиваться с первым встречным Воланд не торопится. Одна лишь мысль о связи с кем-то вызывает лютое омерзение.

Воланд понимает, что среди ведьмаков он фактически отсталый. Догадывается, что академические достижения ему не светят. Но подвешенный язык и навыки управления вниманием, прокаченные ещё в юности, помогли социально адаптироваться. Предсказанный образ классического второгодника стал имиджем того самого парня «из толпы»: у него появилась история, какая-никакая легенда, пусть и фальшивая.

Чтобы «набрать популярность», периодически делает то, что умеет лучше всего — впаривает барахло и устраивает перфомансы в коридорах Академии, особенно для наивных, ещё не вкусивших жизы и магии первокурсников: от виртуозных карточных фокусов до примитивных дешёвых трюков. Часть студентов видит в этом проявление нестандартного дара, другая часть — крутит пальцем у виска и клеймит Воланда фриком и плутом, но who cares?

Скверна по-прежнему не выходит из головы. Воланд ищет её в историях, символах, снах, знаках, понятных только ему. И чем ближе Воланд тянется к ней, тем сильнее чувствует, что Скверна неотвратимо тянется к нему.