Книжные полки, каталожные ящики, стопки бумаг и папок... из слов Стефании выходило, что ничего особенного в месте, где они находились, не было. И все же Винтерхальтер ощущал, что воздух здесь был немного спертым — не таким, как в библиотеке Фасги. Это место было меньше. И, очевидно, оно было им незнакомо.

В этот момент тишина натянулась и лопнула. В интонациях старого библиотекаря, показалось Мстиславу, прозвучало что-то сродни удовольствию, а, может, и гордости. Хранилище знаний, о котором не знает никто, в которое никто не пойдет.
И его хранитель — его же заложник.
Что-то в этом было ироничное. И отвратительное самой натуре ученого.
А между тем слова Арлингтона подобрались так близко к нему, что показалось, будто он знает куда больше, чем должен знать библиотекарь, не первый год заточенный в своей конуре, — знает вещи, о которых не должен был иметь представления.
— Если бы Вы были столь правы, статистика смертей на Эвересте была бы менее печальной, — подавил смешок Мстислав.
Знания, которые так берег Бенджамин, защищала не одна лишь опасность. Их охраняли загадки, лабиринты и сам Арлингтон. Иначе, бродя по подземным тоннелям, Мстислав обнаружил бы это место куда раньше. Опасность — красная тряпка для адреналиновых наркоманов. И для глупцов, отчаянных и свято убежденных.

Винтерхальтер, впрочем, не причислял себя ни к одной из названных групп.

— Поэтому полагаю, пора перейти к причине, по которой вы здесь.
Мстислав слышал, как отодвинулся со скрипом стул, раздались шаги — старик прошел к одному из шкафов.
— Впереди на небольшом столике, под куполом, лежит книга. Надписей нет, только рисунок глаза, — произнесла между тем Стефания. Светлые брови Винтерхальтера слегка дернулись.
— Такой же рисунок глаза, как мы видели в начале? — спросил он негромко.

Если книгу держали отдельно от остальных и столь бережно хранили, значит, по крайней мере для Арлингтона она имела особое значение.
Оставалось понять почему — увы, Бенджамин отличался скупостью на ответы.

Когда библиотекарь вернулся, послышался шелест страниц.

Мстислав задумчиво выслушал загадку так называемой мисс Хейл, потом — попытку Стефании вызнать немного больше.
— По какой причине с самого начала было принято решение оставить дневник здесь?...
Естественно: вряд ли в обычном случае академия стала бы хранить вещи студентов, читать их личные дневники и проникать в их жизнь. Вряд ли и сам Арлингтон помнил бы этот случай спустя годы.
Возможно, все дело было в "любопытстве" — кто-то ведь уже позволил себе проникнуть в мысли мёртвого человека и стать их хранителем.

— Вы мне скажите. Почему? — старик добродушно улыбнулся, но на попытку изучить свои записи лишь отрицательно покачал головой.
— Если бы Вы не прочитали этот дневник, Вы бы не узнали, что в нём нет ничего необычного. Не так ли, мистер Арлингтон?

На вопрос Мстислава старик снова ничего не ответил, зато укорил его:
— Вы отклонились от сути и так и не дали ответа на поставленную задачу.

На нравоучения Винтерхальтер никак не ответил. Как там говорится — родительская позиция и все такое? В этих играх он участвовать не хотел. Лишь оперся об арматуру.

— Слова мертвого человека принадлежат лишь ему. Но он больше не способен ими распоряжаться, поэтому ими распоряжаются те... кто ими владеет.
Он прикрыл глаза.
— Если это слова — их хранят те, кто их услышал. Если это запись — те, кто ее бережет.
Мстислав ненадолго замолчал. Это все объясняло, почему Арлингтон жонглировал вопросами и избегал ответов — потому что он обладал привилегией «решать» и правом «последнего слова».
— Я бы сделал все знания доступными для всех. Но вопрос ведь не только в знаниях. Но и в том, как ими распоряжаться. И в умении отделить истину от плевел, "понять" автора, не исказив его позицию на свой лад. Храни я что-то ценное, меня бы беспокоили эти вопросы.

Он слабо усмехнулся.

— Впрочем, я предпочитаю, чтобы правда была общей для всех, а не подменялась сфабрикованным суррогатом. В этом мире слишком много лжи и домыслов. Уверен, за годы, пока дневник лежит в Академии, несчастная мисс Хейл уже превратилась в куклу, сотканную из чужих фантазий.

— А что скажете вы, мисс Львович?

Стефания без стеснения закатила глаза, поджав губы.
— Мертвые мертвы. Едва ли им есть дело до того, что другие делают с их вещами. Если бы в этом дневнике хранились секреты, о которых никому знать не стоило, панни Хейл уже давно бы уничтожила его сама. Судя по всему, ее смерть не была неожиданной, а значит возможностей было предостаточно. Отдали бы его семье и дело с концом. Разницы, конечно, нет, на чьей полке ему пылиться, но семья имела на него больше прав чем кто угодно ещё.

— Такой же рисунок глаза, как мы видели в начале?
Стефания несколько раз сжала руку ведьмака в знак согласия, не отрывая ястребиного взгляда от старика перед ними. Откуда-то из недр ее души стало пробиваться заметное раздражение от всего происходящего и она честно стала подумывать просто выбить все ответы из... что бы перед ними сейчас не стояло. Однако более сдержанная часть ее разума справедливо полагала, что вряд ли Мстислав Алексеевич одобрит или поддержит такое поведение, а быть обвиненной в подрыве миссии ей не очень хотелось. В конце концов, у нее была определенная репутация, разрушать которую она не сильно стремилась. И все же, если все здесь хотели говорить загадками и бросаться намеками, она могла с легкостью поддержать эту игру, в которую играла всю свою жизнь.
Ведьма бросила взгляд на разложенные перед ними предметы и в небольшой паузе между репликами Арлингтона быстро описала их напарнику: «Простая картонная коробка, папка с, судя по всему, досье и какие-то записи». Ничего, что могло бы привлечь особое внимание.
Стефания никогда не считала себя жертвой моральных дилемм, и нынешняя ситуация ничем, по сути, не отличалась. Поэтому она, особенно не задумываясь над сложившейся ситуацией, справедливо заметила:
— Как уже отметил мой напарник, не прочитай вы дневник бедняжки Хейл, никто бы так и не узнал, правда ли он безопасен и не записывала ли она в него какие-нибудь кровавые ритуалы или призывы, не так ли? Так почему эта ситуация должна отличаться? Тем более, на кону жизнь человека, а не глупые метания девочки-подростка.
О том, что на эту самую «жизнь» какого-то преступника (или не преступника вовсе) Стефании абсолютно наплевать, она, конечно же, умолчала. Однако она все же доверительно улыбнулась библиотекарю, мягко изогнув губы, и слегка склонив голову. Девушка сделала несколько шагов к столу, потянув за собой рядом стоящего мужчину, ее ладонь слегка коснулась поверхности стола и скользнула по гладкой поверхности, словно сбрасывая невидимые пылинки. Взгляд мельком скосился на книгу под куполом, но тут же вернулся к библиотекарю.
— Позвольте провести небольшую аналогию, уверена, она вам знакома, — она тихо постучала острыми ноготками по поверхности стола, как бы обдумывая следующие слова, — Один такой таинственный ящик — который на самом деле был сосудом — однажды уже открывался, и ничего хорошего из этого, по общепринятому мнению, не вышло. Я немного другого мнения. В конце концов, если бы Пандора его не открыла и все выпущенные оттуда бедствия и несчастья не вышли наружу, обленившееся человечество так бы и осталось кучей недоразвитых блаженных идиотов. Но ведь все сводится к вопросу о любопытстве: оправдано оно или нет?
Ведьма коротким кивком указала на ящик перед собой.
— Возможно, внутри будет то самое спасительно интервью — запертая одинокая «надежда» на дне сосуда. Возможно, внутри еще больше бедствий: вдруг пан Крейн тоже увлекался ведением дневников, но, в отличие от пани Хейл, постарался сохранить свое грязное белье в тайне подольше? А возможно, в коробке вообще ничего нет, кроме комков чистой бумаги или ваты. К сожалению, пока секрет остается секретом, нельзя точно сказать, стоило ли его оставлять таковым или нет.
Стефания коротко глянула на Мстислава и с холодной вежливостью улыбнулась библиотекарю.
— С вашего позволения, я бы предпочла быть Пандорой и открыть сосуд, вне зависимости от того, бедствия внутри или блага.
Конечно это все была завуалированное, но вполне читаемое послание: «Что бы здесь не скрывалось, я добьюсь ответов. Так или иначе и какими бы они не были». И дураку было бы понятно, что все происходящее здесь — проверка. «Испытанием на вшивость», если хотите. Достойны ли они получить то, за чем они пришли, или лучшим вариантом будет зарыть их в этой же пещере вместе с хранящимся здесь секретом? К сожалению, она не знала этого человека, как не знала и того, какие фокусы можно было бы к нему применить, поэтому лучшее, что она могла сделать, — быть честной и целеустремленной. Возможно, ее упорство оценят и вознаградят, возможно, нет. Она не уйдет отсюда с пустыми руками.

Могло показаться, что старик спешил: торопливо зашелестели бумажки, закрывалась папка — дело вновь растворялось в архиве из тысяч записей чужих жизней. Но спешить здесь было некуда. Казалось, время здесь в принципе не шло. Оно отпечатывалось на бумаге и хранилось в старых шкафах.
И даже слово "право", кажется, не повисло в воздухе, а было отбито старческими пальцами на печатной машинке. Вброшенная фраза, толкающая на рассуждения. Фраза, которую было невозможно ни оспорить, ни обсудить, пусть автор ее, казалось, стоял прямо перед ними.

А ведь в юности Винтерхальтер не искал в нем хорошего собеседника. Лишь сейчас, спустя годы, его догнала мысль о том, что им, возможно, было бы о чем поговорить. Слишком запоздало.

Бенджамин разложил перед ними "атрибутику", которую им нельзя было ни тронуть, ни изучить — это Мстислав понимал со слов Стефании, — и было в этом все-таки что-то неприятно дразнящее.

Новую задачу он встретил вскинутой бровью.

Роберт Крейн. Журналист. Закрытый личный архив. И дело, которое с этим связано. Не совсем "о живых", как выразился прежде Арлингтон. Впрочем, с куда большим значением для "живых".

— Вы забавный, мистер Арлингтон. Но, полагаю, в ваших загадках мы можем игнорировать судебную систему? — усмехнулся Винтерхальтер — то был риторический вопрос: очевидно, о привлечении каких-либо сторонних специалистов речи не шло и всякое право "делать или не делать" было только у них — вне зависимости от того, какие порядки в этот момент царили в мире.

Стефания первая высказала свое мнение. Вдумываясь в ее рассуждения, Мстислав не мог не признать, что в этот момент, отодвинув всякую гордость, он легко смог бы согласиться с ученицей. Даже не из сочувствия к возможно несправедливо осужденному — тюрьма легко могла сломать его за двадцать лет, а потерянное время еще приведет к длительным судебным тяжбам и разрушит ценный для многих уже сложившийся порядок.
Для большинства людей будет проще, если этот "кто-то" спокойно отсидит свой срок. Незнание — коматозное счастье.

— Значит, мы размениваем одну "невинную" судьбу на другую? — задумчиво произнес Мстислав после небольшого дополнения.
— Похоже, Крейн очень не доверял способности критически мыслить и чистоте помыслов своих коллег. Да и тех, кто может прочитать его записи. Может, небезосновательно, — пожал плечами ученый. Уголки его губ дрогнули. А слепые глаза заскользили по помещению, будто бы что-то могли в нем рассмотреть.
— Обычно в таких случаях привлекаются сторонние независимые эксперты. Тот, кто отделит правду от домыслов и проверит всю важную информацию, которая обнаружена будет в архиве, — рассуждал Винтерхальтер.
— Роберт сказал сохранить архив на пятьдесят лет — на срок, когда уже ничего нельзя будет изменить или исправить. И тогда его записи станут единственной истиной, даже для так называемого "невинного" человека и тех, кто его знал. Или же за "очищение" его имени придется побороться его потомкам. Как бы то ни было, судя по всему, Крейн уже знал, что заложил "бомбу". И тогда стоит воспринимать его предупреждение как ещё одну причину не относиться к его словам с полным доверием. А не как еще одно основание держать ящик закрытым.

Нужны ли были Бенджамину комментарии или ему хватало бы и сухих ответов? Загадки, что сперва могли показаться приглашением к полемике, обрастали комментариями и повисали в воздухе — ни ответа, ни намека на него. Возникало ощущение, что старик Бенджамин решил позабавиться: если, конечно, он не был одной из иллюзий, то он провел здесь достаточно долго, чтобы начать тосковать по общению.

Впрочем, похоже и они до поры до времени оставались узниками иллюзорного пространства.

— Люди на многое готовы, чтобы получить ответы. Иногда это приводит к печальным последствиям, — согласился Мстислав с небольшим комментарием библиотекаря. И лениво качнул головой.

"Еще раз".
Будто бы они каждый раз давали неверный ответ — и на третий могли бы вдруг исправиться. Будто не были они в конце концов представителями вида, что изобрел атомный реактор и загрязнил все среды родной планеты.
Словно проблема когда-либо заключалась в одном лишь страхе последствий.

— Открою, — глухо произнес Мстислав, как только Арлингтон закончил. Он не колебался и голос его, несмотря на легкую хрипотцу, звучал уверенно.

— Само по себе знание нейтрально, ему безразлична судьба мира. Поэтому абсолютно любое знание можно использовать во вред, мистер Арлингтон. А можно не использовать,  и оно само по себе принесет вред — просто потому что мы не всевидящи и не всесильны.

И Винтерхальтеру это казалось в чем-то ироничным: они могли сыграть в Бога, но не могли отменить эффект бабочки. Так, Александр Флеминг, открывая пенициллин и давая его миру, вряд ли желал однажды подарить человечеству проблему резистентности. Но вот — они здесь: выиграли одну войну с болезнями и получили новую.
Такова цена любого знания: открывая дверь, никогда не представляешь в полной мере, что находится за ней. Не зря запретными звались плоды древа познания, обещающие, что в день, в который первые люди вкусят их, глаза их откроются, и будут они, как боги, знающие добро и зло.

Смешно. Их потомки это знание не удержали.

Он повернулся к Стефании и коротко кивнул ей.

[dice=1850215630548-1:5]
[dice=2738471575610-1:5]

Отредактировано Mstislav Winterhalter (14-09-2026 09:11:05)