Альберт Айзен больше тридцати лет препарировал бабочек на потеху будущим светилам Нью-Йоркской медицины, а Эмбер Шоу носила вульгарное тату бабочки чуть выше поясницы — кроме этого она мало что носила, будучи первой красавицей Альфы-Эпсилон-Пи. Их непродолжительная связь, в результате которой Эмбер взяла академический отпуск и отказалась от карьеры в маркетинге, породила множество слухов, дисциплинарное слушание на кампусе и, так получилось, Эмиля Шоу.

Шоу — потому как Альберт кормил Эмбер обещаниями о браке, но как любой порядочный мужчина не собирался их исполнять. В ее съемной квартире в Бронксе было тесно, пахло сигаретным дымом, а сама Эмбер почти всегда висела на телефоне, лениво перекатывая в пальцах тошнотворно-розовую спираль провода, будто это была единственная нить, связывающая ее с мирским. Вернее, второй определенно была пуповина: когда Эмилю стукнуло три, поношенное материнское чрево извергло из себя еще одну девчонку, якобы на радость одному из множества мужчин, которые приходили и уходили. Но он тоже ушел.

Иногда отец забирал его к себе на каникулы. Его дом был просторным и почти пустым; они вместе ловили бабочек в центральном парке, а потом отец часами пялился на них через увеличительное стекло и что-то записывал, прежде чем закончить агонию насекомых, ласково вдавливая булавку в их крошечные сердечные клапаны. «Что будет, если оторвать ей крылья?» — однажды спросил Эмиль. «Попробуй». Без жалости, которой, пожалуй, и не знают детские сердца, он сделал ровно то, что и собирался. «Она не проживет и двух часов» «Почему?» «Потому что ты оказался сильнее. Verstehen?»

К десяти годам Эмиль, в своей заштатной школе известный не иначе как сын шлюхи, понял, что полагаться на ленивую и ветреную мамашу, которая не являлась в школу, забывала ключи от их легковушки с розовым пушистым рулем в, собственно, легковушке и с упрямством настоящей чародейки превращала любой полуфабрикат в горелый полуфабрикат, — значит принимать чужую слабость за собственную судьбу. Он давился ее зависимостью и безответственностью, тихо мечтая о том, чтобы отец вернулся и забрал его к себе насовсем, пока отводил сестру в школу, грел замороженную пиццу на ужин и морщил лоб, старательно пытаясь сложить жирно обведенные красной ручкой цифры на счетах, которые просовывали им под дверь; когда к матери заявлялся очередной ухажер, он развлекал сестру допоздна, обычно на катке, располагавшемся прямо за обглоданными временем многоэтажками в их уродливом Бронксе, правдами и неправдами убеждая сердобольных женщин за стойкой администрации одолжить им коньки, на аренду которых иначе им не хватило бы денег. И чем больше времени он проводил там, выходя на лед с Уиллоу, а затем и в одиночестве, тем меньше существовал для него дом.
Именно там его заметили. Тренер местной юношеской команды вряд ли увидел талант — скорее это был голод, тот редкий, правильный голод, который невозможно ни привить, ни утолить. Эмиль крал деньги у матери, устраивал сцены, исчезал из дома, но продолжал тренировки, потому что никакое чувство не могло сравниться с тем, что давал ему спорт. Он отвечал взаимностью, и головокружительный успех пришел быстро: в 2015 замызганный каток в Бронксе сменился Бруклинским стадионом, куда было необходимо добираться несколько часов. Затачивая лезвия своих подержанных и, вероятно, женских коньков, Эмиль был уверен, что он и вправду сильнее всех, и ему оставалось это только продемонстрировать. Конкуренты в группе находили битое стекло в своих коньках, костюмы для прокатов оказывались испорчены, грязные сплетни просачивались даже за железные шкафчики в мужской раздевалке, а девчонки застывали в отвращении, когда он рассказывал им о выдуманных травмах и рыдали своим бежевым мамашам в их дутые жилеты, умоляя сняться с соревнований; ему нравилось быть лучше всех, это приносило ему эйфорию, но еще слаще было смотреть на то, в какую ненависть, зависть и опустошение его успех ввергал остальных. Ему нравилось быть лучшим в классе несмотря на то, что он практически ночевал на катке и ему нравилось быть лучшим на катке, потому что едва отец узнал о том, что его сын взял первенство штата в одиннадцать, он позвонил сам.
Позвонил и уже спустя два месяца перевез их с матерью и Уиллоу в свой дом на Манхэттене, поближе к стадиону, где тренировалась национальная сборная. Там Эмиль засыпал, глядя на распятых у самого потолка его комнаты насекомых, и мог думать только о том, что и вправду оказался сильнее. От осознания этого его одолевала эйфория; но тут же чувство беспомощности растекалось по лицу багряными пятнами от звонких отцовских пощечин — он мог днями не возвращаться домой, когда совершал ошибки на чемпионатах и гран-при, которыми его расписание теперь было нафаршированно, словно индейка ко дню благодарения, — который теперь они встречали всей семьей, — потому что ошибки впивались в него знакомыми булавками и намертво прибивали к осознанию собственной беспомощности.
Серебро на национальных в тринадцать, в пятнадцать — бронза на чемпионате мира среди юниоров. Олимпийская сборная вот уже почти ласково распахнула свои объятия, но год сменялся годом, а приглашения все не было. Он загоняет себя, он почти не ест и не пьет, да и не живет за пределами осточертевших стен стадиона; отец ставит ему немыслимые требования и контролирует каждый его шаг, а он, как пес Павлова, по звонкому шлепку ладони о собственную щеку крутит тройные аксели (качество которых падает с каждым годом). Потому что его сила — залог выживания. В том числе выживания его семьи: летом 2021 отец берет Эмбер в жены, и теперь Эмиль выступает под двойной фамилией, мысленно обращаясь к себе по твердой — отцовской — той, права на которую у него не было так много лет.
К национальным на 18 году своей жизни он истощен настолько, что на льду совершает непростительную ошибку, которая превращает его из фаворита сборной в узника травматологических кабинетов. Это стоит ему всего, ради чего он изводил себя: после того, как Эмиля выписывают из больницы с искусственным суставом, отец съезжает в Массачусетс — его пригласили на кафедру в Гарварде, — а мать сутками только и делает, что накидывается транквилизаторами, прописанными сыну, в их пустом доме на Манхеттене, заливая этот бодрящий коктейль шампанским и на повторе смотрит его произвольные программы из 2019, иногда пьяной выезжая на теннис с такими же законченными слабовольными алкоголичками. Эмиль заканчивает школу с головой погружаясь в учебу, потому что теперь, как оказалось, у него нет другого выбора — что довольно унизительно.
Его жизнь меняется, когда Уиллоу открывает дверь незнакомцами, которые решили нанести отнюдь не визит вежливости. Ему, в сущности, дела нет до Скверны — но его глаза, как и, он уверен, глаза единственного человека, который его понимает — отца, когда тот поднял трубку в Бостоне — загораются голодным блеском. Он осознает, что получил второй шанс.