Характер

Тед Грин не из тех, кого можно назвать приятным собеседником. Душой компании он не был никогда и даже не примерял на себя эту роль просто потому, что не видел в ней никакого смысла. Окружающие, впрочем, и не настаивали. Есть люди, которые притягивают к себе, а есть те, кто заставляет воздух вокруг себя сгущаться до состояния тревожного ожидания. Тед относился ко вторым. Молчаливый, отстраненный, он казался той самой скалой, которую на переменах обходят стороной, не зная наверняка, взорвется она сейчас или простоит молча до самого вечера. Чаще всего случалось второе. Тед не лез в чужие разговоры, не искал ничьего внимания и первым почти никогда не заговаривал. Но если к нему обращались всегда отвечал. Спокойно, по делу, без попытки понравиться или сгладить углы. Голос у него низкий, а слова обрубленные, будто ему лень тратить на речь больше усилий, чем нужно. Он привык говорить то, что думает, не украшая и не извиняясь никогда. Мог хмыкнуть и промолчать. Мог коротко послать. Никто не ждал от него любезностей, и он их не давал. При этом сам он никогда не провоцировал первым. Агрессия просто жила в нем где-то на самом дне, как спящий зверь, которого лучше не будить. Если же кто-то был настолько глуп, чтобы полезть Тед не предупреждал дважды. Не тратил время на слова, и не пытался уладить конфликт тем, что люди называют дипломатией. Просто бил. Быстро, жёстко, без замаха и без сомнений. Кулаком в лицо, с той страшной, отточенной годами тренировок механикой, которая не оставляла ни шанса на продолжение разговора. За ним давно закрепилась репутация хулигана. Грин знал об этом, но  ему плевать. Он не кланялся перед учителями, когда был ребенком, не заискивал перед тренерами, не лебезил ни перед кем. Сама мысль о том, чтобы прогнуться под чье-то мнение, казалась ему противоестественной. Не из гордости, ведь так банально было проще.

С теми, кто не пытался его задеть, он вел себя обычно, не грубил без причины, не провоцировал, мог даже помочь, если попросить нормально, без фальшивых улыбок и заискивающих интонаций, но друзей у него не было. Скорее, приятели по команде, собутыльники из бара возле стадиона, люди, с которыми он пересекался на тренировках и в коридорах, но с которыми не делил ничего по-настоящему личного. Близко он не подпускал никого. Не потому, что боялся предательства или держал в душе какую-то старую рану. Просто не видел нужды. Ему не нужны были чужие исповеди, и свои он тоже никому не собирался открывать. В этом не было ни философии, ни пользы. Тед жил и живет так, как привык, и привычка эта сформировалась задолго до того, как он вообще начал задумываться о том, что можно жить иначе. Прямо, жёстко и без сантиментов. Что видит то и говорит. Что чувствует то и делает. Обид он долго не держит. Не потому, что был великодушен, а просто потому, что забывал их, как выбрасывают ненужный хлам, захламляющий голову. Прощанием это назвать было сложно, но и месть не была его стилем, а скорее безразличие. Единственное, что имело для него вес, это семья. Мать он любил той молчаливой, спокойной любовью, которая не нуждается в ежедневных признаниях. Отца уважал, потому что тот был прямым и честным. Деда слушался просто потому, что так было заведено, и этот порядок вещей не вызывал у него ни протеста, ни желания его пересматривать.

Академия и вся эта магия, своды правил, преподаватели с их многозначительными взглядами, всё это было для него чуждо и непонятно. Он не просился сюда, не мечтал об этом, не подавал заявлений. Вся эта муть с волшебством и учебой до тошноты напоминала ему цирк, в который его затащили силком. Тед не хочет здесь находиться. Ему не нужны были ни их знания, ни их одобрение. Но раз уж пришлось. Грин решил просто сидеть тихо, учиться, не высовываться и при первой же возможности свалить как можно дальше отсюда. Драться здесь оказалось нельзя. Сразу тащат к каким-то деканам, читают нотации, смотрят осуждающе. Это бесит его сильнее, чем Тед ожидал. Гораздо сильнее. Но он терпел. Пока что терпел.

Тед слушал музыку не для удовольствия. Во всяком случае, не для того удовольствия, о котором говорят люди, подбирая плейлист под настроение. Ему нужен был шум, способный заглушить тишину в голове. Не та музыка, что крутят по радио в час пик, не слащавые припевы и не успокаивающие гитарные переборы. Настоящая. Вязкая, злая, тяжелая, как мокрый бетон. Металкор, дэткор, иногда индастриал. Всё, где гитары ревут так, будто их режут тупым ножом, а барабаны бьют прямой наводкой, без жалости и передышки. Впервые он наткнулся на такое случайно, где-то в тринадцать, когда, еще мокрый после тренировки, бездумно листал ютуб. Алгоритм выкинул трек с рваным ритмом и вокалом, похожим на звериный рык. Другой бы поморщился и выключил. Тед дослушал до конца, перемотал и включил снова. И еще раз. В тот вечер он понял это то самое. Теперь у него в телефоне три плейлиста, объединенных общим названием «Мясо». Никакого деления на жанры или настроения. Просто три папки, забитые под завязку тем, от чего у обычного человека через минуту начинает болеть голова. В машине, когда ездил с отцом, он уступал место классике рока по типу AC/DC и Black Sabbath. Даже признавал, что в этом тоже что-то есть. Но сам наедине с собой предпочитал другое. Architects, Lorna Shore, Slaughter to Prevail. Под этот шум легче дышалось. Голова становилась пустой, приятно пустой, а внутри разливалась тяжесть, которая не давит на плечи, а, наоборот, расставляет всё по своим местам. Словно якорь, не дающий лодке понестись в шторм. Он редко включал металл при посторонних. Слишком много вопросов, слишком много косых взглядов. Но в наушниках, по дороге в класс или перед тем, как провалиться в беспокойный сон, музыка была с ним всегда.

Привычки у него донельзя простые, почти звериные. Проснулся - отжался просто потому, что телу требовалось движение сразу, с первой секунды, пока в голову не пришла ни одна мысль. Тед не умеет сидеть без дела, ведь ожидание для него было пыткой. Если приходилось ждать, он либо стоял, прислонившись к стене, либо ходил кругами, заложив руки в карманы. Просто сидеть на стуле и пялиться в одну точку это было выше его сил. Пальцы постоянно находились в движении. Сжимались и разжимались в кулаки, щелкали суставами, выбивали дробь по столу или по собственному колену. Когда злился, то делал это громче, не замечая, как окружающие начинали нервно коситься в его сторону. Он не пытался их пугать, просто так выходило. Кофе он пил черный, без сахара, заваренный до той степени крепости, когда ложка, воткнутая в кружку, стоит. Сладкое не любил ни вкуса, ни послевкусия от него. Но иногда в столовой брал печенье, если оно было хрустящим и без начинки, просто чтобы занять челюсти. Ел быстро, большими кусками, не поднимая головы, как человек, который привык, что время на еду всегда ограничено. Со стороны это выглядело почти угрожающе.  Крупный парень, молча перемалывающий пищу, не глядя по сторонам. Ему было всё равно. Его никогда не волновало, как он смотрится в чужих глазах.

В душе он пел.  Обычно те же металлические треки, только без музыки. Сбивчиво, без ритма и без мелодии. Не умел петь и не пытался. Просто звук рвался наружу, когда горячая вода лилась на плечи, и было в этом что-то почти интимное, что Тед тщательно скрывал. Стоило кому-то подойти к кабинке, как Грин замолкал резко, замирал и делал вид, что ничего не было. Эту привычку он не показывал никому. Стыдился, хотя сам не понимал почему. Может, боялся, что засмеют. Может, просто не хотел, чтобы кто-то видел его таким без брони и без привычной тяжести во взгляде. Прикосновений он не любил. Не то чтобы боялся чужой руки на плече, просто не понимал, зачем трогать человека без причины. Рукопожатия терпел, потому что так принято, но похлопывания по плечу вызывали глухое раздражение, если это, конечно же не товарищи по команде, где так было принято. От объятий уклонялся заранее, считывая намерение за секунду до того, как чужие руки тянулись к нему. Но если уж сам решал ударить вкладывался в это полностью, без сомнений и недожимов. Удар был для него стал не способом устрашения, а завершенным действием. Если бить то так, чтобы больше не встали.

По ночам Тед спал плохо. Ложился поздно, ворочался, вставал рано и чаще всего от того, что сам себя будил, переведя дыхание. Снилось что-то, от чего сердце колотилось, как после спринта. Иногда — поле. Зеленое, бесконечное, под серым небом. И тяжелые шаги за спиной. Лиц он не помнил. Только ощущение, что кто-то гонится, не отставая и не приближаясь. Тед просыпался резко, несколько минут лежал, глядя в потолок, потом шел пить воду. Сны не пересказывал никому. Считал это пустой тратой времени. Запахи... к запахам он был неравнодушен, хотя никогда бы в этом не признался. Любил запах мокрого асфальта после дождя и бензина, как тот, что встречал его из отцовской мастерской в детстве. Там он мог часами торчать, вдыхая смесь масла, солярки и старого металла, пока мать не звала ужинать. Сейчас, когда этот аромат случайно долетал до него на заправке, у гаража, Грин на секунду расслаблялся. Уголки губ чуть ползли вверх, тяжесть в плечах отпускала. Ровно на вдох, не дольше. Но и этого хватало.

Из всех предметов в Академии он больше всего ненавидел ритуалистику. Слишком много сантиментов, символов, правильной позы, слишком много слов там, где достаточно было бы просто сделать. Бесило. Физподготовка и магический бой совершенно другое дело. Там можно было выпустить пар, не думая о правилах приличия, просто работать, как он привык. На борьбу ходил как на праздник. Разминался молча, слушал тренера краем уха, а в спарринге выкладывался так, что партнеры старались вставать в пару с кем-то другим. Он не обижался. Так было даже удобнее. Умным он себя не считал. Но и глупым тоже. Просто не любил тратить слова там, где можно обойтись делом. Если уж говорил то к месту, рублено и почти всегда мимо правил вежливости. Вежливость для него была не врожденным качеством, а ситуативным, особенно когда собеседник не бесил, Тед мог быть почти приятным. Почти. Ровно до того момента, пока кто-то не переступал невидимую черту.

Он не коллекционировал, не рисовал, не писал стихов. Единственное, что он собирал это память о пропущенных ударах. Где, кто, когда. Не из мести, нет. Просто чтобы знать, чтобы держать в голове, как картотеку на всякий случай. Вдруг пригодится. И была у него одна странность, в которой он даже себе не хотел признаваться. Тед не выносил, когда обижали женщин. Не был рыцарем, да и не читал лекций о равенстве. Просто если видел мужика, повысившего голос на девушку или, хуже того, замахнувшегося, внутри что-то щелкало. Не ярость, нет. Что-то холодное и очень спокойное. Он не лез в чужие разборки, но проходил мимо и если видел перекос, то останавливался. Говорил пару слов. Иногда делал пару пояснительных ударов. Почему так не объяснял. Да и сам не понимал. Просто бесило, и всё тут.

Его любимое время суток это поздний вечер, когда студенты разбредались по своим комнатам, а на улице оставался только ветер с моря. Он выходил на крыльцо общежития, натягивая капюшон, втыкал наушники и просто стоял. Слушал музыку, смотрел на звезды, если они были видны, и думал. О чем — неизвестно. Может быть, о доме. Может быть, о деде, который сейчас, наверное, сидит в своем кресле с банкой пива. Может быть, о том, каково это иметь волшебную силу, о существовании которой он до восемнадцати лет не подозревал и в которую до сих пор не до конца верил. Иногда в такие минуты он почти улыбался. Почти.